Назад к списку

Горизонт. Глава 9. 

Пасмурным апрельским днём я стоял позади куратора проекта по гуманитарной помощи, заложив руки за спину. Мне нечего было ему сказать. Его лицо было непроницаемым, словно в мыслях он ещё находился в совещательном зале, где полковник Бойль высказался весьма резко в мой адрес, сказав, что таким, как я, место на земле, а не в небе. Его хриплый прокуренный голос и трясущийся указательный палец, направленный на меня, отпечатались в памяти, вызвав головную боль. 

— Никто не знает, насколько изменился мир, — Бойль чеканил каждое слово. — Катастрофы всегда следовали одна за другой! И коль наша техника принялась оказывать помощь людям, то считаю, что нужно высылать группы обученных кризисных специалистов, а не мальчишку на бумажном самолётике! Мы не знаем, что происходит за пределами нашей базы. Связь толком не налажена. Неизвестно, где дислоцируются другие базы и существуют ли они вообще, помимо нашей группы. То, о чём мы говорим сейчас – безответственность! 

Мне хотелось возразить ему. Рассказать о годах обучения, за которые не раз казалось, что знания пропадают втуне. Горячо доказывать свою невиновность, как после воздушной атаки отказали два двигателя под правым крылом, что едва не унесло пару жизней. И возобновив полёты, я не знал, сколько ещё пиратских судов курсировали между расколовшимися государствами… 

Сейчас мне не хотелось цепляться за собственную правоту, которая не имела веса в изменившемся мире сломанных традиций. Когда начинаешь видеть изнанку событий и то, что их породило. Когда отважишься попробовать то, перед чем всегда испытываешь необъяснимый трепет. Когда достаточно вспомнить уроки дайвинга на острове Хувахенду… 


Бойль распекал на все лады несовершенную систему, воцарившуюся в хрупком мире после череды экологических катастроф. Напомнил о цветущих пустынях и об эрозии, расползающейся по Западной Европе. О частично затопленных Штатах и о вьюжной затяжной весне в России. О том, что прежний мир превратился в руины, где слово обесценилось, и все обещания подтверждаются лишь поступками, а не глупой бравадой и обещаниями. 

Его пропитанные ненавистью речи врезались в память. Я слышал каждое слово, сотрясающее воздух в совещательном зале под ровным белым свечением газовых светильников: 

— В районе Рейдар-Фьорда остались руины, покрытые льдом! Уже некого спасать! Две метеостанции оказались в пропасти! Пока сопливые мальчишки будут геройствовать, переводя топливо на непроверенных маршрутах, мне больше не о чем с вами разговаривать. Горстка людей, пытающихся выжить в условиях, приближенных к полярным. О какой браваде здесь идёт речь? Это война и война беспощадная! Кто обстреливает наши суда? Почему в отчётах пустота? Они знают нашу технику. Самолёты. Радиосвязь! 

— Вы предлагаете сидеть сложа руки? — сухо спросил мой куратор. — Что нам это даст? 

— Мы выгадаем время и сохраним резервы, — не унимался Бойль. Его покрасневшие глаза ненадолго задержались на моём лице. — Не обязательно всё проверять на зуб, как двухлетки! Исландия нам сейчас ничем не поможет, нужно налаживать связь со Штатами, бросить все силы туда! 

— Решение в любом случае за командующим, — сказал куратор и, обезоруживающе подняв обе руки, откланялся. 

Я видел его лицо, обращённое к океану. Видел эмоции, бушующий гнев. Казалось, что мы живём внутри часов, чей механизм безнадёжно сломан. По ту сторону мира оказались люди, выживающие среди ледяных пустынь. Люди, которым было жизненно необходимо наши топливо и провизия. Люди, которых мы не раз перевозили в более укреплённые города и базы. Люди, которые ждали нас, как ждали помощь с отказавшей впоследствии Греции. 

Люди, которых полковник одной фразой обрёк на смерть. 

Я обернулся и смотрел на арочные двери с узором, напоминающим переплетение толстых корней старого дерева. В зазоры между изгибами вставлено матовое стекло. По обеим сторонам дверей караул. Безымянные парни из команды Бойля. 

Я знал, что скрывали их тонкие прочные маски со вставками из базальта. Печать усталости и бесконечной боли. Той, что неотступно следует за воином на поле брани. Суточные дежурства на пределе физических возможностей. На пределе чувств, внимательности, отчёта своим действиям. Одни караульные сменялись другими, словно давшими обет молчания. Мы все знали, для чего они здесь. На нашей базе. 

— Одна рука не ведает, что творит другая, — сказал тогда куратор. — Одни возлагают надежды на рухнувшие цивилизации, а другие уничтожают новые ростки. Это в природе человека – уповать на старое и разрушать неизведанное. Мы этим прикрываем неверие в самих себя. 

Тогда я не понимал, что именно он имел в виду. Меня обуревали едва сдерживаемые эмоции после речи Бойля, в которой он требовал пересмотреть лётный устав. Он стремился экономить на людях, говоря о том, что первопроходцами становились те, кто мог идти на большие жертвы, что именно так происходит прогресс. 

Помню, я даже шутил с механиками насчёт несбывшихся прогнозов о конце света. Его опять отложили на неопределённое время, словно речь шла о нежеланном отпуске для трудоголика. 

Пока не был подписан приказ, я готовился к очередному рейсу. 

Мой самолёт был полностью готов к вылету. 

Исландский посёлок Нильстукк. Загружались и закреплялись последние ящики с продовольствием. Короткие команды, мотки верёвок, радиоуправляемые погрузчики, слаженная работа команды, пасмурное небо, отражавшееся в лужах после проливного дождя… 

Я чувствовал эту атмосферу. Впитывал её настолько полно, насколько мог. Каждое мгновение было неповторимым. Каждое мгновение навсегда сохранилось в памяти. Это единственное, что у меня осталось. Единственное, где я остался жить. Единственное, где мог двигаться. 

Помню, как уходил из дома. Как собирался, натягивал отглаженную светло-голубую рубашку с двумя серебряными звёздочками на воротнике. Те самые, при виде которых тесть тряс головой и отворачивался, недовольно поджимая губы. Эти значки оставались неизменными, вне зависимости от того, любили мы их или ненавидели. Ко многим вещам невозможно испытывать чувства – вещам будет всё равно, что мы о них думаем. Им всё равно, гордимся мы ими или презираем. Ценим или готовы потерять. Дорожим или хотим забыть. Но для многих они – символ чего-то очень важного, и одно лишь напоминание об этом надолго может лишить покоя и сна. 

Эрика крепко спала, обхватив руками подушку. Её лицо спряталось за густыми прядями тёмных волос. Несмотря на утро, в её снах до сих пор стояла ночь, охранявшая её покой. Я сел перед ней на корточки и провёл пальцем по её носу. Тонкий, с чуть заметной горбинкой. Мне захотелось разбудить жену, чтобы она попрощалась со мной, чтобы пообещала ждать. Я видел россыпь лёгких веснушек на бледных щеках, где её когда-то коснулось солнце. Тень мелькнувшего сна отразилась на её лице: удивление, смешанное с любопытством, восхищение, робость… 

Через мгновение Эрика открыла глаза – серые, словно туман, пеленой скрывающий город. 

— Не уезжай, — попросила она севшим ото сна голосом. — Когда ты уезжаешь рано утром, то никогда не возвращаешься к ужину. 

— Я вернусь, — обещал я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой. Глупая бравада закипала в крови, словно я обещал покорить Эверест за один присест. 

— Не вернёшься, — пробурчала Эрика и перевернулась на другой бок, по-детски укрывшись с головой одеялом. 

Я тронул её плечо, но она оставалась неподвижной, испытывая моё терпение. Бросив взгляд на часы, я понял, что опаздываю на построение. Вот чёрт! 

Уже когда поднялся в небо, то осознал, что напряжение начало отпускать меня. 

Всё время казалось, что что-то не так. И я не хотел понимать этого, считал, что для осмысления происходящего нужно особое время, особый день, особое настроение. Я оттягивал понимание так, как мог. 

Исландия маячила внизу гигантской ледяной глыбой, напоминающая дракона с набитым пузом. Он лениво скользил в чернильно-синих водах Атлантики, словно отворачиваясь от Скандинавии, с которой его роднила история викингов. Исс-ланд. Земля, которую сейчас затапливают ледники, веками охранявшие от вторжений извне. Земля, на которой ещё остались люди. Земля, которая отчаянно взывала о помощи, спрятавшись за рваными клочьями серых туч. 

Приземлившись, я сразу почувствовал неладное. 

Посёлок Нильстукк, который мы взяли под свою опеку, полыхал огнем. Густой черный дым поднимался в небо, скрывая здания, разметавшиеся как карточные домики. Люди суетились, кричали, бежали, отдавали команды, эвакуировали других… 

— Что случилось? — крикнул я инженеру, принимавшему мой груз. 

— Система электронной подачи газа дала сбой. Вот и рвануло, — поморщился тот. — Я чудом за пару дней до этого переехал на базу с семьёй. Как чувствовал. Твою мать! 

Он с досадой сплюнул на асфальт, продолжая одним пальцем вводить на планшет опись доставленной провизии. Два погрузчика маневрировали в хвостовом отсеке, выгружая ящики. Чёртова электроника. 

Я поспешил на место аварии. 

В воздухе стояла густая плотная пыль, забивающая лёгкие. Звон искорёженного металла. Глухое урчание вхолостую работающих моторов. Треск осыпающейся стены двухэтажного дома. Серые силуэты людей, разбирающих завалы. Мелькающие между оставшимися зданиями белоснежные кляксы снега на холмах. Сдавленный стон женщины, поскользнувшейся в вязкой грязи слева от меня. Её поддержал мужчина с угрюмым лицом. Я видел, как он крепко сжал её ладонь и рванул наверх. Видел скользнувшую благодарность в её глазах, сменившуюся скорбью. Ощущением того, что мы – не хозяева собственных жизней, а марионетки в ловких пальцах Провидения. Безжалостного, беспощадного, бескомпромиссного. 

Помню, как услышал писк откуда-то снизу. Казалось, что взрывом засыпало мышиную нору. Я обернулся, вглядываясь в серую мглу, пытаясь уловить источник звука. Люди вокруг продолжали работать, перекрикиваться, разворачивать подъёмники, материться, звать друг друга, но я слышал только этот писк, пульсировавший среди всеобщего гвалта. 

— Ма-а-а! — тянул чей-то голос на одной ноте. — Ма-а… 

Я завертелся на месте, пытаясь понять, откуда идёт этот звук. Он менял тональность, то понижаясь, то набирая высокие ноты. Я понял, что где-то под завалами был ребёнок и, несмотря на грохот работающих машин, я слышал его. 

Медлить было некогда. 

— Эй! — заорал я что есть мочи. — Сюда! Здесь ребёнок! 

Я размахивал руками изо всех сил и вертелся на месте. Не знал, куда мне бежать. Не знал, что делать. Состояние беспомощности поглотило меня, и я продолжал кричать. Несколько человек устремились ко мне, но от этого паника лишь усиливалась. Скорей. Там ребёнок! В любой момент он может замолчать… 

Мы нашли его. 

Девчонка. Под обрушившейся крышей одноэтажного дома оказалась девчонка лет пяти. Чумазая, лохматая, лупоглазая. Синяя куртка, чёрные колготки и видавшие виды тапки. В руках держала деревянную резную птицу с расправленными крыльями и щербатым хвостом. Испуганно таращилась на спасателей и продолжала пищать, но уже тише. 

— Ма-ам, — заикалась она. По щекам текли слёзы, оставляя грязные дорожки. 

 У меня отлегло от сердца. Спасли. Дети должны жить. Должны дышать. Должны видеть мир лучше, чем его запомнили мы. 

Когда её заворачивали в термоодеяло, мы встретились с ней взглядом. Я стоял чуть поодаль, не зная, как помочь. Нужно было возвращаться на аэродром. Я уходил, унося с собой в памяти взгляд этой девочки – долгий, серьёзный, внимательный. 

 В нём светилась надежда. 

Надежда на то, что ужас остался позади. Ушёл в ледяные воды и затаился в толще льда, ожидая своего часа. Растворился в тяжёлом весеннем воздухе, в котором едва теплилась жизнь. 

Я смотрел на холмы, на склонах которых только начала пробиваться робкая трава, огибая снежные кляксы. Уцелевшие светлые дома, видневшиеся в дымке на окраине посёлка. Люди с печатью усталости и скорби на лицах. Тяжёлые шерстяные шарфы, укутывающие хрупкие плечи безутешных женщин. Забрызганные грязью сапоги мужчин, разбирающих завалы наравне с техникой. Сухой и настороженный лай собак, мечущихся среди людей. 

Больше в Нильстукке было делать нечего – предстоял обратный путь. Вылетевшая с материка команда спасателей и кинологов приступила к работе. Я ждал завершения предполётного осмотра. 

— Смеркается уже, — будничным тоном произнёс утренний инженер, не отрываясь от своего планшета, на котором мелькал чат с центром управления. — Думаю, не стоит тебе торопиться домой. 

 Я пожал плечами: 

— Жена дома ждёт к ужину. 

Инженер насмешливо посмотрел на меня из-под синей кепки. Его пальцы замерли над стеклом планшета. 

— Сколько тебе лет, командир? 

— Двадцать три. 

— Э, молодость! — хохотнул инженер. — Ладно, лети к своей ненаглядной, пока страсти не утихли. Потом будешь с тоской вспоминать это время, разрываясь не между работой и женой, а между планшетом и телефоном… 

Он назидательно постучал указательным пальцем по сенсорному стеклу планшета и удалился, насвистывая себе под нос. А я, сев в самолёт, свернул на полосу и начал набирать скорость… 

Помню, какой увидел Атлантику в сумерках. Заходящее солнце подсвечивало облака золотисто-алым сиянием. Между ними виднелся океан – тёмный, притихший, задумчивый. Мы двигались синхронно – я летел к материку, а он гнал свои воды на восток. Но меня, в отличие от него, дома ждали. 

После этого в памяти всплывает перекошенное от страха лицо Алекса. Он держится молодцом, но снижаясь, мы сначала не увидели, откуда нас атаковали. Через мгновение сквозь рваные облака показалось судно без опознавательных знаков… 

Казалось, жизнь уместилась в одном фрагменте. В одном лишь выпавшем из общей мозаики осколке. 

Докладываю на базу, что мы обстреляны ракетой с воды. Снаряд попал в правый двигатель, и тот загорелся. Система пожаротушения не сработала. Остановился второй двигатель… Координаты квадрата, из которого ведётся обстрел. Вылетели два дежурных истребителя… 

У Алекса кричат глаза. Он не верит, что мы сможем без потерь посадить самолёт. Мы оба – зелёные выпускники лётной академии, прилежно налетавшие свои часы в учебных занятиях. Научившиеся перевозить грузы в любых условиях. Привыкшие к гулу винтов. К старым самолётам. К плоским шуткам авиамехаников и ребят из «Аэрокредо». К глупым анекдотам о пиратах и конце света. Обыгрывающие в юморе крушения и трусливых людей, греющихся под крышами своих домов и в бассейнах Черногории. Людей, никогда не поднимающихся в воздух. Людей, никогда не встречавшихся со смертью. 

А она кружила над горящим двигателем. Каждое движение густого облака дыма являло её танец. Неторопливый, извивающийся, манящий. Она ласково касалась второго двигателя, словно замораживая. Провоцировала, насмехалась. Ей пришлось спрятаться в винтах, когда в небо поднялись истребители. 

Ей пришлось отступить, когда нам удалось посадить самолёт. 

Уже спешили пожарные машины, санитарная служба. От перенапряжения аэродром плясал у меня перед глазами, сворачивался и распрямлял кольца трасс. Воздух, пропитанный запахами бензина и жжённой резины. Грязно-серое небо, тускневшее с приближением ночи. Гаснущие взлётные огни… 

Сейчас я бы отдал многое, чтобы ещё раз посадить самолёт.  


Дата публикации: 15.11.2017 

Данный текст защищён законом об авторском праве РФ. Копирование запрещено.