Назад к списку

Глубокая Вселенная. Глава II 

Рождество 2015 года. Прага 

Венера. 

Я помнила те дни, когда мы любили друг друга. 

Помнила время, когда казалось, что Драгомир словно соткан из нежности и чувственности. Когда он позволял мне принимать решения. Куда сходить поужинать. Какой посмотреть фильм. Где покататься на лыжах. С какой стороны посмотреть на Индийский океан или Средиземное море. 

Он любил одевать меня. Любил смотреть, как различные цвета сочетаются с моей кожей и светлыми волосами. Подчёркивал глубину серого цвета моих глаз и подбирал белое золото, чтобы оно оттеняло кожу. 

 Долгое время я хранила его украшения, которые были на мне в день побега, но с течением времени пришлось их распродать в Питере, чтобы оплачивать аренду квартиры. Мне хотелось уехать в Польшу и затеряться в Гданьске, но внутреннее чутьё подсказывало, что там меня найдут быстрее. 

Я не раз думала о семье, о детях, о будущем. Но никогда не видела себя с обычным мужчиной и с обычной жизнью, с работой в офисе и квартирой в ипотеке. С детства мне казалось, что делов-то – встретить своего Принца и уехать за Тридевять земель в страну грёз. В мир, где нет предательства, нищеты, обшарпанных подъездов и ржавых гаражей. Где у очередной «наливайки» не дежурят алкаши, а в аптеках не скупают боярышник, который выпивается сразу за углом. Где мужчины вежливы и галантны, где царит гармония и равновесие. 

С годами я поняла, что мир – это глобальная антиутопия. Он словно перевёрнут вверх тормашками и силой десятков «просветлённых» людей его не сдвинуть с привычной оси. Мне казались глупыми все эти тренинги по развитию женственности, где кошек учили быть кошками и мяукать, а розу пытались научить быть розой, а не кактусом. Взрослея, я понимала, что мы живём в тумане из заблуждений, и только после того, как уехала работать в Европу, я смогла увидеть происходящее со стороны. 

С Верой мы никогда не были дружны. С раннего детства между нами было что-то вроде соперничества. Она была выше, сильнее и проворнее меня. Громче смеялась, у неё было развито чувство юмора и находчивость, делавшая её центром любой подростковой компании. И именно на её квартире, спустя многие годы, я столкнулась нос к носу с Драгомиром. 

В то время Вера предпринимала попытки эмигрировать в Словакию, где её пригласили работать студийным фотографом. Она часто созванивалась со своим агентом в Братиславе и высылала свои портфолио. Пока ждала ответа, продолжала ездить в студию и снимать, экспериментировала с акцентами на фото, со светом, с интерьером, заставляла визажистов работать до седьмого пота. Затем вновь были распечатки, портфолио, увесистые конверты с альбомами и мегабайты электронных писем… 

С Драгомиром она познакомилась на очередной фотовыставке, на фоне которой они сблизились по общим интересам. Драгомир планировал открыть филиал своего агентства в Питере и приезжал «прощупать почву». И однажды Вера пригласила его на чаепитие, пообещав запечь вишнёвый пирог по такому случаю. Об этой встрече я узнала тогда, когда в дверь позвонили, и раскрасневшаяся от готовки сестра побежала открывать дверь. 

Когда он вошёл в гостиную, я невольно засмотрелась. Светлая, словно фарфоровая кожа, чёрные, словно ночь, глаза, жёсткая линия подбородка и мягкие зовущие губы. «Вот и мой Тёмный Принц пожаловал, – с тоской подумала тогда я, чувствуя, что это лишь начало долгой истории. – И, если верить фильмам, за броской внешностью должно скрываться немало тайн». Уже потом я узнала, что в его власти не только модельное агентство и бизнес, связанный с криптовалютой, а в том числе и полиция и подпольные казино. Устанавливая свои чёткие законы и правила, не скупясь на методы и средства, ставя врагов на колени, он уничтожал всех. Если его били один раз – отвечал двумя ударами. На людях Драгомир был учтив, вежлив и порой производил обманчивое впечатление нарочитым спокойствием. Женщин соблазнял мягкостью и рыцарскими манерами, умел ласкать как и слух, так и тело. В тот вечер, беседуя о средневековой литературе в гостиной Веры, я не могла представить, как буду желать и ненавидеть его, сопротивляться и отталкивать, спеша от него на край света. Но что бы я ни делала, как бы тщетно ни старалась, каждый раз, догоняя и скручивая, он возвращал меня назад. 

Помню, как он наизусть декламировал строчки из «Тристана и Изольды», а затем переключился на раннего Шекспира. Мы, как зачарованные глупышки, во все глаза смотрели на гостя, разинув рты. И лишь позже, когда тело сестры было найдено в Неве, я начала понимать некоторые вещи, складывая их в чудовищную мозаику. 

Драгомир любил играть. Если смотреть с внешней стороны, то игры были безобидные – что-то вроде «Монополии» или «Мафии», однако, внутри этого мужчины таилось существо более глубокое и опасное, чем я могла представить. 

Когда он пришёл ко мне, то я растерялась настолько, что пустила его в квартиру. 

Ему была нужна моя верность. Даже не то, что верность, а преданность. Настоящая, собачья преданность, чтобы я рассказывала ему об изнанке модельного бизнеса и обо всех людях, с кем мне придётся иметь дело. Драгомир смог уговорить меня бросить университет и уйти в сферу моды и рекламы. 

В первое время всё было так, как он говорил – я общалась с массой людей, от руководителей проектов до помощника фотографа, а затем в красках рассказывала своему работодателю то, что слышала и видела за день. 

Обычно мы ужинали в небольших ресторанах или кафе, после чего Драгомир отвозил меня домой или в гостиничный номер, где оставлял одну. После каждого ужина, садясь в его машину, я трепетала внутри, не понимая, чего на самом деле боюсь – что он останется на ночь, или что не сделает этого. В силу небольшого опыта, на пороге своего двадцать первого дня рождения, я не могла распознать его игру. 


Мне негде было этому учиться – с самого детства я из кожи вон лезла, чтобы быть достойной внимания и любви. Позже, побывав у астролога, я узнала, что на меня влияет ретроградная Венера, давая неутолимую потребность в любви и внимании. Мне хотелось быть идеальной, выглядеть идеально и найти такого же идеального Кена для своего образа Барби и розового домика с единорогом и бассейном. Неумело пытаясь строить отношения с взрослеющими парнями, я умудрялась делать одни и те же ошибки, ходила по замкнутому кругу, в результате чего раз за разом оставалась в одиночестве. Мне не хотелось ложиться с каждым мало-мальски знакомым парнем в постель, и мои отказы означали конец начинающимся отношениям. В этом плане сдаваться я не собиралась. 

Вера же строила свою жизнь проще – она не перегружала себя массой размышлений на тему того, кто достоин её внимания, а кто нет. Она собиралась в походы, в детстве ходила с отцом на рыбалку, собирала советские монеты и осваивала старые плёночные фотоаппараты. У неё была масса подруг и знакомых, сестра мгновенно заводила новые знакомства и в нашем доме часто появлялись гости. 

А потом, получив контракт и собрав документы, Вера уехала работать в Словакию. Потом была Польша. Потом – пару месяцев в Румынии на съёмках коллекции одежды молодого дизайнера. Затем Вера перебралась в Португалию, где и решила открыть свою школу фотографии. После этого на два года её след затерялся, и мне было больно смотреть на нашу тётку, вырастившую нас, которая по десять раз на дню пыталась набрать номер, по которому абонент был недоступен. Нас грела мысль о том, что Вера уехала жить в более лучшую жизнь и решила закрыть за собой дверь. Дверь в собственное прошлое. 

Спустя время она появилась – нашла мои контакты в социальных сетях. Я в это время подрабатывала секретарём в рекламном агентстве и, отложив все дела в сторону, я стала вчитываться в каждую строчку в нашем диалоге. Вера рассказывала, как замечательно устроилась на новой работе, как ей удалось провести серию съёмок известных моделей для обложек журналов, и написала, что на неё обратил внимание один влиятельный человек, с которым она начала встречаться. В одном из последующих сообщений она прислала изображение с его фотографией на фоне автомобиля. Патрик Горак. Мне это имя ни о чём не говорило, однако, на фотографии был изображён хищник с тёмными прищуренными глазами, крупным носом и волевым подбородком. Оливково-золотистый загар оттенял ворот расстёгнутой светлой рубашки. 

Застыв, я смотрела на фотографию, подспудно чувствуя неясный страх, поднимающийся в душе. Впоследствии мои догадки подтвердились – рядом с этим мужчиной моя сестра теряла свою жизнерадостность и угасала на глазах. 

Я пыталась поговорить с ней, взывала к голосу разума, уговаривала приехать к нам, отдохнуть. Но Вера отмахивалась с былой беспечностью, уверяя, что эти отношения идут ей на пользу и с этим мужчиной она развивается и учится шире видеть мир. О том, что сестра шире видит мир именно через боль – она умалчивала. 

Как-то она позвонила мне и по её голосу я поняла, что сестра немного выпила – её голос был неестественно радостный. Хохоча, она воскликнула, что по ту сторону нет ничего: ни боли, ни страданий, ни глубокого, съедающего душу одиночества. И нет смысла всего этого бояться и бежать – смерть, если ей нужно, настигнет любого, когда придёт время. 

Я тогда насторожилась, но шло время и разговор стёрся из памяти, особенно, когда Вера всё-таки приехала к нам погостить в Питер. Как когда-то мы гуляли с ней по городу, бросали хлебные крошки уткам в полынье, бродили по Среднему проспекту и покупали уличный кофе. 

– Интересно, как бы сложилась моя жизнь, останься я здесь? – философствовала Вера на пути к дому. Я смотрела, как редкие снежинки падают на её шерстяной шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. 

 – Вышла бы замуж и вместо студии занялась бы воспитанием детей, вкладывала бы в их образование, – я пожала плечами. В свои двадцать хотелось повидать мир, а не обосноваться надолго в одном его уголочке. 

– Возможно, – она отвернулась, деланно рассматривая парадные и окна домов. 

– Ты не думала об этом? – полюбопытствовала я. 

– О чём? 

– Чтобы выйти замуж, обзавестись семьёй… 

– Познавший боль, не сумеет стать прежним, – тихо произнесла она. – Если есть рубцы, то они всегда будут напоминать о том, что когда-то пошло не так. 

– Что именно? О чём ты? 

– Не бери в голову. Мы расстались, и я до сих пор не могу это принять. 

Остановившись, я порывисто обняла её и зарылась носом в её пышные волосы. Мне хотелось поддержать, утешить, увидеть на её глазах слёзы облегчения. Но сестра оставалась скованной и всякий раз умолкала, когда я пыталась что-нибудь узнать о романе с Патриком. Спустя полгода после смерти Веры я увидела в интернете новость о романе Патрика с какой-то темнокожей моделью, по фотографии напоминающей юную Наоми Кэмпбэлл. 

Мне хотелось забыть об этом, и более-менее это удавалось до момента, как я узнала о том, что Патрик и Драгомир – двоюродные братья. 

Однажды вечером, после секса, видя его расслабленным и удовлетворённым, я осторожно спросила его о родственных связях, избегая напрямую расспрашивать о другом мужчине. 

– Мы с Патриком не ладим с детства, – Драгомир задумчиво наматывал прядь моих волос на палец. – У него свои дела, у меня свои. И только тогда, когда состарившись, найдёшь в себе силы обернуться, то сможешь оценить, какую жизнь ты прожил. Патрик оборачивается уже сейчас, что только лишает покоя и разума. К кому-то смерть приходит быстро, а самых любопытных и жадных она может долго пытать и мучит, и такая боль не знает пощады. Знаешь, как действует рак? Он годами изнутри съедает тело, с каждым шагом оставляя всё меньше шансов. Чем меньше ты лезешь за черту, тем меньше привлекаешь внимание смерти. Потому что, укусив тебя однажды, её яд останется внутри тебя навсегда. 

Тогда я не поняла смысла сказанного. Расспрашивать не хотелось – закончив монолог, Драгомир поднялся и начал одеваться. Лицо его было сосредоточенным. Не попрощавшись, он уехал в офис и до полуночи не появлялся дома. 

Вернувшись, он позвал меня пить кофе. Выглядел уставшим, поэтому я не стала задавать никаких вопросов. 

 – Мы с Патриком больше общались, когда болела моя мать, и врачи старались продлить ей жизнь. Им это удалось на полтора десятка лет, но пока её жизнь была в опасности, Патрик помогал, чем мог. Лучшие врачи, обследования в Корее, Германии и в Америке, попытки найти «поломку гена», которая показывала рак. Герхард Мюллер сделал невозможное, но он вылечил мать и она вернулась домой. Когда человек побеждает рак, он празднует «пиррову победу». При малейшем сбое рак просыпается и вновь штурмует организм. И после второго круга ада мало кто спасается. 

– Зачем ты мне всё это рассказываешь? – потрясённо прошептала я. 

– Затем, что даже невинный вопрос может оживить внутреннюю боль, с которой ты живёшь и спишь, – в голосе Драгомира слышались стальные ноты. 

– Я поняла. 

Мои глаза наполнились предательской влагой и я пошла мыть чашку с почти нетронутым кофе. Некоторое время слушала шум льющейся из крана воды, стараясь унять внутреннюю дрожь. Казалось, что впервые в жизни я столкнулась с чем-то действительно страшным, сунув нос туда, куда не следовало. 

В ту ночь Драгомир не был нежным. Он крепко держал меня за волосы так, что я начинала задыхаться. Зажав в тиски, яростно целовал, словно выжигая клеймо на моих губах. Его руки давили, мяли, лишая рассудка, и я тщетно пыталась вырваться, избавиться от этого жара. Усталость брала верх, и я сдавалась, отдаваясь ему без остатка, наполнялась его болью, вбирая в себя. Он стащил с меня футболку, и его движения были резкими, яростными, чертовски жёсткими. Рычал, кусался, болезненно прикусывал кожу на груди. Я закрывала глаза, стараясь не видеть его лица с хищными тёмными глазами, в которых горела ненависть, ярость и жажда. 

Я не помнила, как он привёз меня в Европу. Не помнила, как мы проходили контроль в аэропорту и сдавали багаж. Не помнила, какой была погода и во что я была одета. В моей памяти отпечаталось лишь то, что когда самолёт взлетал, Драгомир приобнял меня и кончиками пальцев поглаживал щёку, перебирал волосы. Ласковые непрекращающиеся поглаживания шероховатых пальцев. Нежно скользя по коже, они массировали, мяли, ласкали. То, что я к нему чувствовала, начинало походить на безумие, полнейшее безрассудство – и чем ненормальнее казалось мне происходящее, тем глубже я погружалась в темноту его души. 

 Да, многие называют это любовью. Более «просветлённые» заявляют, что это зависимость. «Излечившиеся» поговаривают, что это наркотик, и здесь нужен полный детокс. Меня же пугали эти ощущения, вводили в ступор, терзая, просто взрывали изнутри. Мне казалось, что это карма, что нужно отработать некий мифический долг и разорвать эту порочную связь. Читая интернет, я видела, насколько люди заблуждались в понятии судьба, перекладывая ответственность на других. Я никогда не думала, что угожу в ловушку собственной гордыни. Никогда не думала, что сама попадусь на крючок. По уши окунусь в вязкую и манящую тьму, в которой будет растворяться моя личность…